Великие тени истории

7 043 подписчика

Свежие комментарии

  • Алексей Горшков
    Наконец-то о Белове "вспомнили"! А от Шишкина я этого вообще не ожидал - привык считать его "ниспровергателем"! В пер...Почему немцы не с...
  • Мюмзик !
    Светлая память!Василий Маргелов:...
  • Alim Хакимов
    Гигант! Настоящий Герой своей страны! Соль народа...Почему полковник ...

Последствия октября. "Раскулачивание"

Последствия октября. "Раскулачивание"

 

 

 

 

Последствия октября. "Раскулачивание"Док. №1.

До колхозов у нас кулаки, конечно, были… А как колхоз образовали, богатство у них и отобрали. А самих мужиков тут же за деревней расстреляли. Потом их тела в одну яму сбросили и землей засыпали. А нам сказали, что их богатство на темноте и крови нашей сколочено. Но мы-то знали, что они работали много, вот и разбогатели.

 

Док №2

Дети хоть и ходили в школу, закончили по четыре класса, но работали в колхозе наравне со взрослыми.

В годы первой мировой войны, в которой враг и союзники были одни и те же, женщина оставалась дома, в семье. Тогда мужчины справлялись со своей обязанностью и на фронте, и в тылу. Не было введено в 1914–1917 г. даже карточной системы.

Как кто виноват, что деревня не может выбраться из нищеты до сих пор?! Да тот, кто делал советскую власть и виноват!

 

Док №3

Мама держала 2 лошади, 3 коровы, 12 овечек, 12 гусей, 50 курей, 4 свиньи. Сама пахала. У нас было 16 десятин земли. Те, у кого 2–3 коровы, 2–3 лошади это самые бедняки и считались. Богатые же те, у кого было лошадей 10–15. А кулаками считались уже те, кто держал по 50–70 лошадей, коров…

— Не любите Вы советскую власть.

— Не люблю! Вы меня хоть ругайте, хоть в тюрьму сажайте. Она не от Бога!

А без Бога ни до порога!

 

Док №4

погрузили в вагоны для скота и повезли. Везли до Новосибирска целый месяц. Кормили редко, бросали нам только хлеб и воду. Свекровь и дети умерли в дороге. Их вынесли из вагона на какой-то остановке. Где и как они похоронены, мы не знали. Да и похоронены ли? В Новосибирске нас посадили в телеги, вывезли в тайгу и там сбросили вместе с нашими пожитками.

Бесплатно учились только первые 4 класса, а потом за учебу в школе платили.

 

Док №5

Хозяйствовали так, что в 1933–34 гг., а также в годы войны и после нее был голод. Вымирали целыми семьями, а то и деревнями.

К старым порядкам все возвращается. Выходит, мы зря пострадали!

 

Док №6

Семья наша была из 10 человек: родители и восемь детей. Отец у нас был очень хозяйственным человеком. Ему удалось расширить хозяйство, доставшееся от родителей. Он развел полный двор крупного рогатого скота, свиней и другую живность, открыл маслобойню и мельницу… Моего отца сочли кулаком и решили раскулачить. Никогда не забуду этого кошмара. Они тогда никого не пожалели. И это несмотря на то, что мы, восемь детей, были один меньше другого. Когда у нас все забирали, сильно избили отца. За что? За то, что он накопил для них столько добра? Какие же наши родители были сильными людьми! Когда избивали отца, уводили скот и грабили дом, эти грабители не увидели ни слезинки на маминых глазах, не было никаких причитаний. Наш дом сожгли. Эта страшная картина всю жизнь стоит у меня перед глазами. Отца забрали в тюрьму, где он и умер.

 

Док №7

Голод тридцатых годов настиг меня уже замужем. Это было страшное время! Работали мы с мужем тогда уже в колхозе. Туда нас загнали силком. Отобрали даже последнюю корову... Люди стали пухнуть от голода. От колхоза ничего не получали и не видели. Приедет уполномоченный со своей сворой, все выгребет, оставит немного зерна на семена, а на еду ни граммочки! Выручал свой огород. Но работать на нем было некогда. Весь день в колхозе. С утра до ночи. На неделю нам выдавали по полбуханки хлеба.

Поумирало очень много людей. А самое страшное было то, что чаще умирали детки, особенно грудные. А что тут мудреного? Ведь родившая женщина обязана была выходить на работу в колхоз через две недели. У меня у самой умерло несколько грудных детей. Этот колхоз погубил очень много людей!

К «врагам народа» люди относились хорошо. Они знали, что те никаким врагами не были. Врагами народа люди считали тех, кто приезжал арестовывать. Но об этом вслух не говорили, боялись, что власть их самих заберет и расстреляет.

Про большую власть мы не рассуждали. А вот про местную власть знали, что это группа людишек, которая набивает себе карманы и ничего не делает для простых деревенских людей. Это знали, но вслух не обсуждали.

Видела Ленина только в кино. Но знаю, что когда он заступил к власти, вся наша жизнь изменилась к худшему.

работали без выходных, отпусков и праздников. Работали, как проклятые!

Конечно, молодежи надо верить в светлое будущее. Но не в такое, в какое верили мы. Мне, однако, кажется, что лучшее никогда не настанет.

 

Док №8

Жили небогато: шесть коров, три лошади, овцы, гуси, куры.

Вскоре случилось несчастье: тифом заболели сын и мама. Мама пролежала 40 дней в больнице и вылечилась. А сын после дезобработки умер. Мама рассказала как их дезинфицировали. Завели в кабину, стали поливать водой. А в это время теплая вода отключилась и пошла только холодная. Под этой водой их держали 40 мин. От переохлаждения мой трехлетний сын и умер.

Перед войной я вышла второй раз замуж. Муж был мордвин, поэтому его не взяли на фронт, а забрали в стройбат. Всю войну он служил на правом берегу.

 

Док №10

Никто нас и не кормил, живите, как хотите. А охрана чистые звери были. Тяжело было на лесоповале. Но выживали, если не надрывались и не околевали. Вот и я выжил.

Тяжелая жизнь была. За что отцовскую, мою и братову жизнь изломали?! Ведь не собаки же мы были. Никого не убивали, не грабили. А нас изводили, как последних злодеев. Не должно такого повториться

 

Док №11

Оказалось, что семенное зерно было пущено на самогон. Коров и овец (в том числе породистых длинношерстных) пустили на мясо. Сельскохозяйственный инвентарь, который у отца Георгия Фомича хранился зимой в крытом машинном дворе, тщательно почищенный и смазанный, провел эту зиму под снегом. Маслобойку комитетчики поменяли на самогон в соседней деревне. Но больше всего Георгия Фомича покоробила и оставила на всю жизнь горький след судьба выездной лошади Карьки и тяжеловоза Чалого. Пьяные комитетчики на спор заставили бегать Чалого, который был знаменит на всю округу своей силой и в то же время медлительностью (племенные качества этой породы), а Карьку трелить бревна. В результате этих глупых экспериментов обе лошади были загнаны и умерли. Вспоминая о Карьке и Чалом, Георгий Фомич всегда плакал.

Раньше рядом с селом текла речка Воскресенка, стояла мельница. Из этой речки люди брали питьевую воду, ловили рыбу. Скот поить из речки запрещалось. За это старики пороли кнутом. Скот поили в специальных поилках, в которые воду проносили ведрами из реки. Когда мельника раскулачили и сослали, мельница развалилась. Вслед за ней — и плотина. Пруд не чистили. Он заболотился. В реку стали загонять скот на водопой. Берега ее поэтому осыпались. Речка стала мелеть, превратилась в ручеек. А потом, говорят, и совсем пропала.

 

Док №12

Коллективизация в нашей семье связывается с каторгой, безправием, подневольным трудом. Я уже тогда был, считай, взрослым человеком. И вспоминаю ее как разорение комиссарами хозяйств, грабеж ими крестьянского имущества. Это горе и слезы крестьян. От родителей я часто слышал проклятия властям за коллективизацию!..

Те, кто побывал в немецком плену, отправлялись в ГУЛАГ, откуда они уже не возвратились.

 

Док №13

В колхозе мы уже досыта никогда не ели. Бывало, проснешься ночью от голода, сил нет, как есть хочется! У маманьки все было подсчитано: до последнего зернушка, до последнего кусочка буханки. Полезешь в стол, чтоб крошечку съесть, а мамка встанет и по рукам даст…

Когда, например, Миханю надо было в школу отправлять, так ему совсем не в чем идти было. Кто рубашонку из соседей дал, кто штанишки. Я хотела, чтобы дети образованными были.

Правитель тогда у нас строгий был — Сталин. Его все боялись! Но все равно голод-то не тетка. Приходилось воровать. Бывало, идет машина с зерном, а мужики к ней подбегут и украдут кепку пшеницы. Кого поймают, в тюрьму посадят или даже расстреляют. А кого пронесет, все же семью накормит.

Вот она жизнь-то какая была! Как речка быстротечная. Плывешь себе по течению. А если плавать не умеешь, так быстро потонешь. И слово против власти не скажешь. Хотя, конечно, были и такие, кто говорил. Но их врагами народа считали и в тюрьму сажали. Боялись люди лишнего сказать. Не то, что сейчас.

 

Док №14

В 1937 г. к нам в деревню со всего округа собрали арестованных мужиков. Их было человек 200. Никто не знал, за что их забрали. Только всех их утопили в проруби. До самой весны никому из родственников не разрешали даже подходить к реке.

 

Док №15

мою сестру с семьей выселили на север. В чем были одеты, в том и, с голой душой, отправили этапом. Двое ее детей умерли по дороге от голода и мороза.

До сих пор помнится закон о «колосках» и «горсти гороха», когда людей сажали в тюрьму за подобранный в поле колосок или стручок гороха, в то время как нация погибала от голода.

Многих односельчан, наших друзей, знакомых вскоре назвали врагами народа и репрессировали. Людей забирали неожиданно, и большинство из них уже не возвращались. Обстоятельства и факты тщательно скрывались. У одной нашей соседки забрали мужа, и только через несколько лет она узнала, что его вместе с другими врагами народа согнали в заброшенную шахту и погребли заживо под землей. Все понимали, что людей чаще всего забирали без вины, но никто не протестовал, все молчали. Из-за страха за жизнь.

Церкви закрывались, потому что власть видела в них непосредственную себе угрозу. Ведь при социализме не должно быть другой веры, кроме как в партию и светлое социалистическое будущее.

 

Док №16

Я теперь не выхожу из дома. Я не знаю, что творится сейчас. Только молю Бога, чтобы мои сыновья и внуки не пережили все то, что я пережила. Главное, чтобы у них на столе всегда был хлеб.

 

Док №17

Из всей памяти о колхозах осталось, что мы работали, работали. День работаешь в поле, ночью идешь в амбар урожай сортировать или на сушилку зерно сушить. Раньше поля вручную пололи. И дети работали в колхозе. А как же! Знаете, сколько за такую работу мы получали (смеется). Ничего мы не получали! Частушка такая была: «Колхознички-канареечки, проработал год без копеечки». Было даже так, что работали мы, работали, но и 300 граммов хлеба на трудодень не получали. Живи, как хочешь! Сдавали все государству, а себе ничего нам не оставляли. Получали за работу всего один раз в год. Год прошел, а получать нечего!.. Голодали! А в карман даже гороху нельзя было взять. Судили!

Судили и за то, что кто-то на работу не выходил. О! Нельзя было не ходить на работу! Я как-то ногу прорубила, когда пни корчевала. Но и с такой раной нельзя было дома сидеть. Это не считалось уважительной причиной. Я ходить не могла, а меня все равно поставили на работу.

День и ночь мы в колхозе работали. Больничных нам не давали. Не давали их даже на детей [по уходу за детьми — А.М.]. У меня их пятеро было. Дети же постоянно болеют. Вот двое и умерли. Сначала дочка заболела воспалением легких. Ее нужно было вести в Верхотомку в больницу. Это километров 20–25 от нас будет. Председатель меня не отпустил, сказал, что работать нужно. Девочка моя и умерла. Потом, когда мальчик также заболел, я председателю доложилась, что вести в больницу нужно. Он меня снова не отпустил. Так двоих детей я потеряла. Тогда с работой очень строго было. Попробуй, не выйди!

 

Док №18

На деревенских вечерках можно было услышать такую частушку: «Коммунисты люди чисты, жеребятину едят. Если этого не будет, они Бога матерят». Или вот еще одна: «Колхозник идет, весь оборванный. Кобыленку ведет, хвост оторванный». Бывали частушки и с солеными словами, которые я тебе, девушке, сказать не решусь. Пели их, конечно, скрытно. Но порой осмеливались и на открытое пение. Только потом эти певцы куда-то исчезали. Мы, дети, узнавали об этом не сразу. Постепенно такие частушки слышались все реже и реже.

Поскольку отец познал неволю германских эксплуататоров, был грамотным и даже знал чужой язык, его во время коллективизации поставили раскулачивать односельчан. Отец очень не хотел этим заниматься. Ведь в деревне все друг друга знали: с этим крестился, с тем поженился, с третьим был родней. Поэтому в ночь перед раскулачиванием отец предупредил всех, к кому они утром должны были прийти. Все всё и попрятали. А отец с приезжими из города потом не особо и искали. Дядя мой в ту ночь надорвался. Он прятал зернодробилку, а она оказалась тяжелой. Соседка тетка Наталья неумело спрятала свои вещи, и их сразу увидели. Эта тетка была, наверное, одной из самых бедных в деревне. Составили акт, и всю семью куда-то отправили. Никакого суда, конечно, не было.

Я считаю, что раскулачивание было преступлением против людей.

 

Док №19

В двадцать шестом году нам свободу дали. Мы могли жить, как раньше жили. Нам сказали, что мы можем заводить скотину, сколько хотим, лес рубить и строиться. Мы вроде бы сразу хорошо зажили. Продуктов стало много. Мы на ярмарку их вывозили. Они дешевыми стали… Но так продолжалось недолго. Власть опять менять что-то принялась. Плохо стало… В двадцать девятом году нас опять власть стала прижимать. Коммуны выдумала. Потом в колхозы всех стали сгонять. Я уже тогда замужем была. Вот тут мы потеряли все! Которые из хозяев хорошо работали и богато жили, их в ссылку отправляли. Кто-то из них в лес убегал. Тем, кого в ссылку отправляли, считай, повезло. А многих из богатых зимой сажали на сани, отвозили в лес и там оставляли. Ни ружей, ни инструментов им брать не разрешали. Сколько их там поумирало! Это все были рабочие-труженики! Говорили, что многие бежали. Может, дай Бог, спаслись?!

Очень трудно жили, но ребят на ноги поставили. Одежды у них было очень мало. Они день ходят, а вечером я их одежду постираю, а утром они чистую одевают. Сменной одежды не было.

Потом опять тяжелые времена настали. Всех подряд называли врагами народа и ссылали. В тридцать седьмом забрали и моего отца, и моего мужа. Почему-то больше всего репрессий было на врачей и инженеров, на всех тех, кто много знал и был умным. Не пойму я этого! Что? Стране умных не надо?!

 

Док №20

Коллективизацию я помню хорошо. В то время было столько невинных душ погублено, что до сих пор вспоминаешь с дрожью. Ведь пострадали мы, деревенские жители. А сколько беды и горя принесла коллективизация тем невинным людям, которых ни за что, ни про что сослали. И это награда от государства  за их добросовестный труд ради своей семьи?!

Помню, в один из вечеров отец пришел домой расстроенный, к тому же пьяный. Как только зашел в хату, так ноги-то у него и подкосились. В тот вечер я впервые увидела, как отец плакал. Плакал горько, громко, навзрыд. Когда он успокоился, то сказал маме: «Ну, мать, нас, чуть было, в кулаки не записали. Да, слава Богу, эта участь нас миновала». Оказывается, он напоил самогоном самого главного начальника. И тот в пьяном угаре, мол, по дружбе, обещал, что оставит нас в покое. Слава Богу, он сдержал свое слово.

Мама как увидела, что приехали к соседу, вся побледнела, задрожала. Мы затихли. До сих пор помню, как мама упала на колени перед иконой и молилась, молилась, молилась... Когда телеги проезжали мимо нашего дома, мы украдкой на них поглядывали из окна. Сердце замирало от страха. Но телеги возле нашего дома, слава Богу, не останавливались. В напряжении мы жили около недели. Не знали раскулачат, не раскулачат. За это время успели раскулачить еще восемь хозяйств в нашей деревне. Так страшно было! Такая была безысходность! Как это было несправедливо! Ведь это были самые трудолюбивые люди. Те, которые работали день и ночь. Наемного труда они не применяли. Свои семьи были большие — от 9 до 14 человек. У них хозяйство было хорошо налажено, исправно жилище, в порядке скот, удобрена земля. За свое усердие они получали хороший урожай, молоко, мясо. Те, кто их раскулачивал, были голодранцы из голодранцев. Это те, кто пьянствовал, да по вечерам в карты играл. Они для своей коровы и лошади сено не могли заготовить. Вот и докатились до полной нищеты. Таких было немного. Но на сходках они кричали больше всех. Вот из таких проходимцев создали комитет бедноты. И им было дано право решать судьбу тружеников.

Насильственно собирали людей и ночью увозили неизвестно куда. Люди начали работать в колхозе. Да разве это работа была? В первую же зиму без кормов пал скот. Особенно тяжелое положение создалось с лошадьми. Пришла весна, надо пахать и сеять. А чем? И вот поехали, стыд и срам сказать, на годовалых телятах. На плуг запрягали по 8–10 телят. Никто такого сраму никогда не видывал! Работа в колхозе была тяжелой — с утра до позднего вечера. Женщины работали наравне с мужчинами. Своего первенца Василия я в поле родила. Понятия о декретном отпуске мы и вовсе не имели. День я дома отлеживалась, а через сутки пришел ко мне председатель колхоза и говорит: «Ты что это, Паша, дома разлеживаешься. Ведь пора-то урожайная, работать надо». И пришлось мне Васеньку моего с собой в поле брать, ведь муж-то тоже работал. И оставить дитя дома не с кем было

Док №21

Кто не шел в колхоз — иди на раскулачивание. Давали «твердое задание», облагали большим налогом. Не сдал — получи раскулачивание...

Как только коллективизация отобрала у нас свое хозяйство, жить стало голодно. Питались травой, купырями, копали корни саранки, кандыков. Из крапивы щи варили. Считай, ели то, что раньше ела наша скотина. В колхозе рабочий день начинался в 7–8 часов. Работали до вечера. Оплачивалась работа по трудодням. Оплату — когда получали, когда нет. Все зависело от урожая. Рассчитывались осенью после уборки урожая. Получали зерном, которое реализовывали сами. Но на это прожить было нельзя. Так что мы работали, считай, безплатно.

В 1937 г. много людей забрали как «врагов народа». Доносили на своих соседей, сводя личные счеты. За неосторожное слово несли наказание. Забирали почему-то только хороших работников. Мой брат Гриша как-то сказал: «Самых хороших работников забрали, а с кем работать будем?» За этот вопрос его забрали, и больше о нем семья ничего не знала.

 

Док №22

Жиганова: Мы курей держали, а яйца не ели, все сдавали. Молока не доставалось.

Соломатова: На целый день наваришь себе крынку травы и рано утром в поле идешь. Семь километров шли пешком, да еще тащили на себе вилы, грабли, литовки. А вечером в двенадцать часов домой придешь, муж еще на работе, скотины дома нет — где гуляет. Дети еще малые, справиться с ней не в состоянии. Не знаешь, за что браться, кого и где искать. Если на работу не выйдешь  накажут. Из колхоза выгонят без справки. И куда ты тогда пойдешь? В городе тебя без паспорта и справки никто на работу не возьмет. Ложись и помирай! О-о-о! Тогда так строго было! Работали мы сутками. День жнешь, ночь молотишь. А осенью получишь дулю. Как и на что жили старые люди, не знаю. Но знаю, что никаких пенсий колхознику не полагалось. Дети, наверное, кормили [что выясняется из последующих документальных свидетельств старожилов Сибири: если по болезни старики не могли подняться на работу, то дети за них отрабатывали колхозную барщину! — А.М.]

Жиганова: Помнишь, подружка, сколько мужиков из нашей деревни еще до войны угнали непонятно куда и непонятно зачем? Власть и угнала. Безвинных угоняли!

Соломатова: Да, конечно, помню. Выслали как-то за один раз не менее 15 человек. Моего дядю вместе с ними забрали. У него было восемь девок. Жили они в старенькой избеночке, имели коня, да корову. Он хотел для семьи построить хороший дом. Уже и сруб поставил. За дядей приехали, арестовали, сруб забрали, скот увели. И все! От него никаких вестей мы уже не получали. Что с ним сталось — не знаем. Пропал, как говориться, и ни слуху, ни духу. А жена с девками так ни с чем и осталась. Да, у нас по деревне много таких семей было.

Соломатова: Сталин был нашим хозяином. Мы жили в постоянном страхе. То, что я сегодня Вам говорила, лет десять назад я ни за что бы не рассказала. Сразу бы забрали. Не я первая была бы. У нас много таких было.

Жиганова: Куда нас теперь повезут? (смеется). Подружка, мы с тобой тут наболтали. Хоть мы и старые, а жизнь дорога. Умереть дома хочется!

 

Док №23

Когда раскулачивали, страшно было.

Куда люди поедут? Куда их повезут? Что с их детьми будет? Стоим, плачем.

В деревне сказывали, что их отправляли в какой-то Нарым, в тайгу. Их там, говорят, много погибло

Никаких детских ясель не было. Никого не интересовало, с кем остались твои дети. Всех гнали на работу. Хорошо, если старики в семье были, доглядывали за детьми. Жила у нас в Абашево одна женщина. Она почему-то не всегда ходила на работу. То ли детей не с кем оставить, то ли еще что. Но часто не ходила, не могла выполнять колхозную работу. Вот ее и сослали в тайгу. Там она и погибла.

В колхозе жили не все одинаково. Хорошо жили председатель и бригадиры. Они, конечно, богато жили

Мы все время проводили на колхозных работах. А себе сено косили ночами.

 

Док №24

Боялись всего. Даже о судьбе родственников узнать страшились. Боялись их подвести или сами пострадать «за связь с раскулаченными». Боялись готовить есть: а вдруг сосед зайдет и увидит, что у них есть хлеб и донесет властям. Такой случай у нас был. Соседка пришла и попросила хлеба для детей в долг. Мама такой хлеб пекла, что на всю деревню славилась. Дала от чистого сердца. На другой день в доме был обыск, проверяли, чем мы питаемся. Ничего особого не нашли. Тогда забрали мамины ботинки.

У людей забирали все.

В семье нашей не было и до сих пор нет машины. Ну, а холодильник купили в 1968 г., телевизор в 1970 г., то есть, почти через 40 лет совместной жизни.

Оглядываясь назад, думаю: вся наша жизнь была пропитана каким-то страхом. Жизнь прошла в страхе!..

 

Док №25

Я Вам сейчас все расскажу. Расскажу, как мы жили в колхозе. Раньше нас молчать заставляли. А сейчас все можно!

Куда отправили мужа моего, я не знаю. Тогда много мужиков угнали из деревни, человек пятьдесят, не меньше. Гнали их пешком в тайгу. Никто потом не вернулся, и писем не было. Перед тем, как их угнать, к нам в деревню приезжал уполномоченный. Он и выискивал, кого по этапу отправить. Выискал! Забрали самых работящих мужиков.

Одеть и обуть — нечего было. Сами пряли и ткали. Холщевую одежду носили. Зимой резиновые чуни наопушняешь (то есть, затолкаешь туда овчину) и носишь. А колени тряпками обматывали, чтобы они не мерзли.

 

Док №26

колхозный скот пал, инвентарь разворовали

Собранный в общее стадо скот в большей части был испорчен. Дойка производилась всегда не вовремя, коровы ревели. Поэтому и был падеж скота

Во время коллективизации люди пролили очень много слез. Ведь убивали кормильцев мужиков.

Большинство людей очень хотели вернуться к доколхозной жизни, к прежнему укладу жизни. Колхозы им были не по нутру. За коллективное хозяйство душа ни у кого не болела. Общее оно и есть общее. Люди чувствовали, что в колхозе их обворовывают, поэтому они и живут нищими. Уехать из колхоза было нельзя: не давали паспортов.

 

Док №27

мы жили до 1929 г. А потом началось! То всех поголовно в коммуны гонят, то всех подряд раскулачивают! Выгоняли с насиженных мест и увозили неизвестно куда. Беда не обошла и нашу семью. В 1937 г. арестовали отца. Его признали врагом народа за то, что по воскресеньям он пел в церковном хоре. Расстреляли. Нас раскулачили, то есть забрали все наше добро. У нас абсолютно ничего не осталось. Мать арестовали и посадили в тюрьму за то, что мы не сумели заплатить налог. А с чего было платить?! Ведь у нас все отобрали! Нас, детей, из деревни выгнали.

 

Док №28

Бедняков в селе Морозово не было. А откуда им быть? Были общинные земли. Их распределяло общество по количеству едоков. Переселенцам лес на корню Царь давал безплатно. Налогов при Царе мы не платили. Нам даже семена давали безплатно. До колхозов у нас была кооперация. Ей мы были довольны, так как сами ее и сделали. Мы объединились и купили общественную механическую молотилку для обмолота зерна. Никаких бедняков или кулаков у нас не было. Были в деревне только ремесленники и крестьяне. Все мы делали сами. Семьи были большие, все работали, вот и богатели.

У многих были швейные машинки.

Коллективизация для нас — это грабежи, произвол. Забирали все имущество (скот, хлеб, орудия труда, иногда дома). Конфисковывали даже одежду и обувь. Кто сопротивлялся, того расстреливали или ссылали в Нарым. С собой могли взять только то, что можно унести на руках. Сведения из Нарыма поступали: они там жили в землянках, ели кору деревьев, умирали семьями. Из малолетних детей там не выжил никто.

С 1929 г. в деревне был голод. Один год голод сильнее, другой — меньше. И так было и до войны и после войны. Сгубили деревню коммунисты.

В том, что деревня не может выбраться из нищеты, виновата советская власть и социализм! Сельское хозяйство может развиваться только в свободных условиях работы и продажи выращенного. В годы реформ жизнь меняется в лучшую сторону. Только — медленно. А вот в плохую сторону нашу жизнь коммунисты тогда быстро изменили.

 

Док №29

Люди бросали свое имущество и бежали из деревни, боясь ссылки и гибели.

Раскулачивание в деревне проходило с огромной жестокостью. Народ находился в панике, страхе. Имущество отбирали, семьи отсылали. Брата отца с семьей сослали на Камчатку. В первую же зиму вся семья погибла.

Голод в деревне стал существовать сразу после коллективизации. Он так от нас потом и не уходил.

Одежда была хорошая, были возможности покупать ее за пределами деревни. Во время коллективизации лучшее отбиралось. Потом, живя в колхозах, люди еще долго пользовались тем, что удалось спасти от грабежа активистов…

 

Док №30

Все семья, которые мы знали, жили также бедно, как мы. И не имело значение, были ли они раньше богаты или бедны. А раньше-то бедны были только пьяницы, да бездельники. А все остальные имели все, что хотели. Только работай справно. А тут все вкалывали с утра до ночи и были нищими. Вот что натворила коллективизация. Нет ни богатых, ни бедных! Все равны, все голодранцы!

Библиографию см. по:

Слово. Том 35. Серия 12. Книга 2. Коллективизация https://www.proza.ru/2019/03/11/1266

 

 

Ссылка на первоисточник

Картина дня

))}
Loading...
наверх